Внутренний голос был наиболее убедителен. Он сделался непробиваемо убедительным, после того как старик (тогда еще не старик) остался один на свете. Но именно поэтому он продолжал жить. Назло самому себе. Это было даже не ослиное упрямство, ведь ослы не склонны к суициду, – это была лебединая песня подбитого бульдозера.
…Чертыхаясь, он выбрался наружу и начал спускаться по склону холма. Легче, чем ползти вверх, но тоже не подарок. Когда он добрался до машины, кассета уже закончилась, и стало слышно, как нечисть, поднявшаяся из шахт, пирует в мертвом поселке.
День был на исходе – теплый день середины осени. Тем не менее старику сделалось зябко. Он снова потянулся за бутылкой, но передумал и отхлебнул кофе из термоса. Похвалил себя за предусмотрительность. Чертовски предусмотрительный сукин сын. Может быть, в этом и заключалась его беда. Он никогда не мог позволить своей жизни просто течь. Он был придирчивым интендантом на складе фиктивного благополучия, ежечасно подвергающим переучету запасы уверенности в завтрашнем дне. И день сегодняшний пропадал, таял, незаметно исчезал, вытекал, как вода сквозь пальцы…
Впрочем, старику давно надоело отыскивать новые поводы для презрения к себе. Он таков, каков есть, – и пропадите вы пропадом, кому не нравится! Он сделал все, что было в его силах, чтобы не умереть молодым, а теперь он хотел получить свою жизнь из камеры хранения, но не мог отыскать ключа. До того самого дня, когда он увидел улыбку на лице умирающего друга, он не верил, что ключ вообще существует.